Суперзвезды Питер Линдберг и Паоло Роверси снова в ЦВЗ Манеж до 27.06. Все дни c 12.00 до 21.00 кроме понедельника. Пропустить нельзя. Выставки такого уровня вообще редко встречаются, и уж тем более нечасто появляются в Москве.

Два абсолютно разных художника - немец и итальянец, лед и пламень - исчерпывающее очерчивают диапазон понятия "женская красота". И это не только о великих актрисах и моделях (Наталии Водяновой, Уме Турман, Изабель Юппер, Жанне Моро и др.), это вообще о женской сути, которая проявляется в стиле, иногда благодаря, а иногда и вопреки индустрии моды и гламура. 

Закошмаренная кафкинским абсурдом, творящимся на Остоженке, где подходит к концу стройка нового здания нашего музея, я не открывала компьютер почти три месяца. Хотя выставка о Хрущеве скоро закрывается, хочется объяснить, почему мы ее открыли.

Мне было шесть лет, когда, не знаю почему, мои родители забрели со мной на фотовыставку. ( Что было дальше... )

Я в Пермь ехать не планировала, задавленная обязательствами по московским и другим проектам. Вынудил меня Андрей Безукладников. Познакомились мы в 1984-м, когда после поездки Алеши Парщикова в Пермь в Москву стали наезжать пермские поэты, художники и просто живые интеллектуальные элементы. На естественный при знакомстве вопрос «а что вы делаете?» Андрей показал фотографию — полстранички А4: зимнее заснеженное поле и черная полоска горизонта. Как в старой песне про девчонку: «Я гляжу ей вслед, ничего в ней нет. А я все гляжу, глаз не отвожу». Фотография была магическая, я помню ее до сих пор. Было очевидно: Безукладников — гениальный фотограф.

В 1986-м он перебрался в Москву. Стал жить и работать в театре А. Васильева. Была перестройка и гласность. Все кричало, суетилось, менялось. А на фотографиях Безукладникова была тишина, сосредоточенность и невероятное напряжение чистой творческой энергии. Безукладников снимал портреты. Его «фигура интуиции», про которую много и чудесно писал Парщиков, выбирала тех, кто реально делал это время: Петра Мамонова, Тимура Новикова, Гарика Виноградова, Айдан Салахову, Машу Серебрякову, Дмитрия Александровича Пригова, Гошу Острецова, Владислава Дрожащих и многих других москвичей и пермяков, своим творчеством пометивших, отразивших и опередивших эпоху, которая сегодня уже стала историей. Еще у него были городские пейзажи, артикулировавшие каждый листочек и каждого попавшего в кадр с такой пронзительной пристальностью, что до сих пор непонятно, как выпускник фототехникума, дававшего квалификацию чернорабочего низшего разряда, опередил российскую фотографию лет на двадцать, совпал с европейской фотографией, в частности с немецкой школой, идущей от великих Бехеров.

Позже, уже в начале 90-х, появились его арт-работы, абсолютно оригинальные монтажи и фотопары. В 94-м на пике известности и в предчувствии прорыва российской фотографии в международный контекст он из практической фотографии ушел и создал лучший отечественный фотопортал, существующий до сих пор. Много лет я мечтала, чтобы случилась его ретроспектива. Наконец он согласился перелопатить архив и сделать выставку. Но поставил условие: до Москвы ее нужно показать в Перми, в Пермской художественной галерее. Ему лично нужно было вернуться к истокам. Пришлось согласиться.

Месяц назад я в первый раз приехала на монтаж выставки в Пермь. Музей с уникальной коллекцией деревянной скульптуры, инсталлированной в кафедральном соборе (этого скоро может не быть, так как музею ищут новое здание, а собор вернется церкви), дивной коллекцией русского авангарда, потрясающие Куинджи и Верещагин, отличный раздел западного искусства. Умный, мудрый и европейски мыслящий директор музея Надежда Владимировна Беляева, работать — счастье. Я не знаю, как ее команда с зарплатой в 5—10 тысяч рублей способна так пахать, беречь и развивать музей.

Выставка случилась как событие. Пришло столько пермских фотографов, что стало ясно и мне, и Андрею Безукладникову: придется вернуться на портфолио-ревю и познакомиться с каждым лично. Записалось почти сто человек. Андрей отобрал предварительно около пятидесяти. С ними нам предстояла встреча 23 ноября. Полетели 22-го. Чтобы успеть увидеть новую выставку у Марата Гельмана (а музей у него реально фантастический, как и проект его реконструкции, осуществляемый «Меганомом». Будет не хуже знаменитого «Истамбул модерн», кстати, тоже занимающего здание не речного, но морского вокзала).

Так же посмотреть 22-го арт-оперу «Жизнь человека» Леонида Андреева, которую поставил Борис Мильграм на музыку Владимира Чекасина. Был шок. Что было на спектакле, в музее, в гостинице, в кафе, на улицах, опишу дальше. Но ехать в Пермь и увидеть все своими глазами надо. Впечатление больше, чем в «Карузель де Лувр» на «Пари-фото» в Париже.

Новая премия Кандинского и старые тараканы в буйных головах нашего арт-общества
На Open Space идет бурное обсуждение выставки номинантов премии Кандинского, открывшейся в ЦДХ. Ни одного слова о работах или их авторах. Благодаря усилиям наших арт-критических ньюсмейкеров, в последнее время обсуждать произведения искусства в контексте искусства стало немодно, почти непристойно. Актуален скандал. То есть кто кому за что дал, передал или недодал. Поэтому прежде всего обсуждается «правда ли, что независимая премия действительно независимая». Поверить правилам, предлагающим ЛЮБОМУ художнику подать свое произведение, конечно же, искушенный постсоветский, но все-таки очень советский человек не может. Его же, бедного, всегда обманывали, и тут он тоже видит ослиные уши. Ну пусть не царской или кремлевской цензуры (но у нас ведь все возможно, шепчет ему внутренний голос), то хотя бы рынка. Рынок — вот новый жупел. Ату его! Поверить, что кто-то тратит силы и деньги бескорыстно, желая поддержать художников морально и материально, а еще и геморрой себе устроил: возит работы российских художников за рубеж, чтобы авторы, которых мало кто знает, были замечены и востребованы, — это выше возможностей зараженного вирусом левого дискурса профессионального фельетониста от искусства. Он знает, что покупаются его писания, только когда они разоблачают, изобличают всех и во всех грехах. Тараканище такой! Если его перестанут бояться художники, публика, институты, галереи, он никому не нужен. Нет каких-то работ, которые ему хотелось увидеть среди номинантов? Так ведь любой может снять трубку и предложить художникам оформить заявку. Не верится, так можно попробовать и проверить. Но этот простой путь не для него. Простое конструктивное действие оказывается в противодействии с его боевитой наступательной фразеологией. Конструктив и толерантность — непонятная до сих пор стратегия для тех, кто носит родовые травмы социализма, разглагольствуя под прикрытием красной шапочки VIP о том, куда мы, неискушенные, должны маршировать в левом марше под его старые песни о главном.

Я скажу большое человеческое спасибо тем, кто премию Кандинского делает. О своих пристрастиях к конкретным работам выскажусь после объявления вердикта жюри, с которым могу быть согласна или нет, как, например, в прошлом году. На то оно и жюри, чтобы быть субъективным. Если же не нравится эта премия, надо делать другие. Они, кстати, есть. Пусть будет больше. Больше — не меньше. Я не хочу назад, в дефицитные восьмидесятые. Я хочу жить в арт-сообществе, а не в волчьей стае.

Осваиваю компьютор и ,увы, уже вместо сна читаю непонятно что и зачем. Наблюдается сильно действующий эффект инернет-зависимости. Пока еще, хотя и с трудом , пытаюсь контролировать растормаживаемые этим оппиумом потребности в письменном самовыражении и еще хожу на работу, хотя хочется меньше и меньше видеть реальных людей.